Дорогой, не нарывайся...

С лязгом захлопнулись двери, и узкая мраморная колоннада озарилась сиянием. Он нерешительно стоял у входа в Лимб, не спеша заходить, хотя единственный обратный путь теперь был закрыт дверями за спиной. Приоткрыв глаза цвета северного неба, он тронул темное дерево врат Лимба, и те распахнулись перед ним.

Его судьи сидели и выжидающе смотрели. Падать ли на колени или целовать перстни на руке? Но откуда живому знать это, если он не умирал. Поэтому он просто подошел, чтобы лучше разглядеть их лица, и снова застыл недвижимо.

 - Что же ты стоишь, - укоряюще улыбнулась Персефона. – Подойди, сядь. Ты сейчас как путник, которому предстоит отдых перед дальней дорогой.

Очарованный музыкой ее голоса, он подошел ближе и осторожно сел на простую скамью без спинки. Ноги будто по молчаливому приказу Персефоны налились свинцом и прекратили двигаться.

 - Мне каждый раз интересно, как среагировал бы человек, ждущий на том свете в качестве судьи Заратуштру или кого-нибудь еще?

 - Не знаю, - пожал плечами он в ответ на вопрос Аида. – Я бы, наверное, удивился.

 - Это хорошо. Что же, теперь можно начинать тебя судить.

Персефона глянула на мужа, и на ее бледном, забывшем солнце лице отразилось участие, равное к судье и испытуемому.

 - Убивал? – первый вопрос, заданный Аидом, резким ударом содрал с него первую шкуру, с шорохом сползшую тонкой пленкой.

 - Да, - собственный голос показался ему надломленным.

 - У всех бывает, - без тени удивления промолвил Аид. – Зачем же так расстраиваться? Ты ведь убивал не физически.

 - Лучше бы физически.

 - Ну, в общем, да. Тогда второй вопрос. Крал?

 - Нет, - на пол с шелестом полетела вторая шкура, намного тоньше первой.

 - Потрясающе, - покачал головой бог. – Раз в пару сотен лет услышать правду. И ты всегда отдавал, даже если было вообще нечего. Зачем?

 - Мне было не надо, - боль, после снятия второй шкуры родившаяся в груди, нарастала и уже мешала дышать ирреальным воздухом Лимба.

 - Ладно… Дальше. Прелюбодействовал?

 - Было дело, - прохрипел он, краем глаза наблюдая за сползающей третьей шкурой.

 - Это не самое худшее, что ты мог сделать в этой жизни. Жены ближнего своего…

 - Желал, - хрип был едва слышен, и его заглушил звонкий стук выпавшего из самой души камня. Персефона, велением чьей ладони он был снят, с горечью взглянула на глыбу спекшегося  черного как ночь антрацита, от удара расколовшегося пополам. Испытуемый вздохнул; его тело было готово взлететь, лишившись камня на душе.

 - И опять – ничего страшного, - вздохнул Аид. – Плохо не то, что желал, а то, что любовь тогда перепутал с влюбленностью.

 - Знаю.

 - Лгал?

 - Редко.

 - О суициде думал?

 - Разумеется.

 - Гордился?

 - Периодически.

 - От людей бегал?

 - Бегал.

 - А от природы?

 - Никогда.

 - …Хорошо, - бог пристально смотрел на стремительно становящуюся прозрачной фигуру, в чьей груди горел огонь. Огонь уже не закрывали девять шкур, что спадали одна за одной. Скоро пламя перекинулось из груди на ладони и глаза, и, освобожденный, испытуемый поднялся со скамьи в полный рост.

 - Что же, последнее, что осталось в тебе – огонь, - констатировал Князь Тишины. – Не простой огонь. Люди назвали бы его любовью, и это испытание – десятое и тяжелейшее. Кто она, зажегшая в тебе огонь? Расскажи мне, я не вижу ее образа за пламенем.

 - По силе и крепости духа она превосходила многих мужчин.

 - Женщины нередко сильнее. Продолжай.

 - Она была примером для меня.

 - Возможно, потому ты и не смог быть с ней. Ты счел, что, раз ты не выше, то не имеешь права.

 - Ее смех был перезвоном серебряных колокольчиков… Я полюбил ее, но не сказал ей, потому что хотел навечно остаться с ней, ощущать ее всепобеждающее тепло, вдыхать запахи ее духов и ее волос, слышать ее голос и смеяться вместе с ней.

 - Ты смел. Немногие могут так. Но был ли ты счастлив?

 - Да.

 - А была ли счастлива она?

 - Да, я видел это в ее светлых глазах. Когда я порывисто обнимал ее или брал за руку, ее глаза начинали мерцать даже в темноте. Но я никогда не знал, о чем она думала в эти моменты.

 - А если ее разум был занят кем-нибудь другим?

 - Пусть. Я был бы счастлив, если бы только знал точно, что ей было хорошо со мной.

 - Я вижу, ты становился мудрым рядом с ней.

 - Она пробуждала во мне второе дыхание, насколько безнадежным бы ни было мое положение. Я не в силах был покинуть ее, да и сама она попросила не делать этого.

 - Ты беспокоишься о кристально ясных и простых вещах, - нахмурился Аид, продолжая наблюдать за завитками огня. – Ты не нарушил обещания и даже не подумал о какой-то измене. Ты не отрекся от нее и не обручился с другой. Ты не уехал на другой континент и даже находишься в том же самом мире… Ты не нарушил обещания, ты совсем рядом с ней. Только один, последний вопрос. Если бы ты узнал, что она не любит тебя и не хочет даже видеть, что бы ты сделал?

 - Я ушел бы за край света, чтобы не попадаться ей на глаза и не тревожить ее до скончания веков.

Персефона незаметно смахнула с длинных ресниц слезинку.

 - Что-то в этом есть, - задумчиво проговорил Аид, по-прежнему не сводя прозрачных глаз с огня, что мерцал на ладонях испытуемого. Тот встрепенулся.

 - Да, - продолжал бог, - ты ведь чувствовал, что я что-то недоговариваю тебе. Она в самом деле рядом. Ждет тебя за вот той дверью, - бог махнул дланью за спину, указуя на едва заметную дверь выхода из Лимба. – Вы ведь погибли вместе с разницей в доли секунды. Значит, попали вы сюда с такой же разницей. И судим мы вас с ней же.

 - Но почему… почему она еще там? Ты сказал, она ждет… - он находился в замешательстве.

 - Ждет, - в энный раз пожал плечами Аид. – Она сначала вообще села на пол и сказала, что не уйдет отсюда без тебя.

 - Это похоже на нее.

 - Ты еще хотел спросить, что там, дальше, после суда.

 - По логике, какая-то иная жизнь, - предположил он.

 - Да, сие верно есть, - едва заметная улыбка прозмеилась по тонким губам бога. – Иди.

Не окончательно сознавая, что делает, он, медленно отрывая свинцовые ступни от пола, пошел к указанной двери и взялся за ручку, чувствуя хрупкую неоглядную решимость.

Дверь тихо закрылась за его спиной. По глазам хлестнуло стеной снежно-белого пламени, и посреди его виднелась стоящая прозрачная фигура. Огонь полыхал на ее ладонях и внутри ее груди, пламенем были объяты черты лица. С волос капли огня падали на пол и с холодным звоном разбивались.

Почувствовал его, она распахнула огромные глаза, и он с удивлением заметил, как вновь загорелся сам, но не извне – изнутри. Она, все еще не веря, умоляюще протянула руки к нему.

 - Ты ждала, - он не мог двинуться с места, будто стопы пустили корни.

 - Я сказала, что не уйду без тебя.

Он сумел преодолеть слабость и медленно пошел к ней. Десять мучительнейших шагов. Всего десять шагов – и целая вечность на преодоление каждого. Всего десять шагов…

Первый шаг – будто высокая ступень зиккурата. Колени готовы надломиться, и неверный шаг унесет тело к основанию пирамиды, переломав все кости, но шаг завершается, и снова на тело обрушивается тяжесть шага – второго.

Второй шаг – и земля из-под ног предательски выскальзывает, оставляя телу падение. Бесконечное падение – и верещит ветер в ушах, а руки отчаянно ищут, за что зацепиться – но не родился такой Льюис Кэрролл, чтобы на каждую падающую Алису написать колодец с полками и ворохом сухих листьев, и тело с гибельным звоном разбивается о дно, чтобы собраться обратно и осознать, что второй шаг завершен.

И нужно сделать третий. Третий шаг – и мир вокруг раскручивается, сливается в многоцветное целое, и мельтешение в глазах не дает определить направление, а руки становятся похожими на лопасти гигантского вертолета. Но нет ни взлета, ни падения, а есть только центрифуга, и чей-то шепот в голове настаивает, что нужно идти дальше. Нужно. Идти. Иду. Иду дальше, - слышит он свой собственный голос. И идет.

И делает четвертый шаг. Будто по поверхности исполинского барабана. Натянутая на деревянный остов кожа под босыми ногами вздрагивает, дрожит и трясется, натягивается, чтобы сжаться обратно, и вибрирует низким едва различимым звуком. Закрыть глаза, проникнуться вибрацией до костей. Закрыть глаза. Завершить шаг.

Пятый. Под подушечками и пальцами ног что-то твердое и очень, очень тонкое, тонкое обоняние послушно доносит запах металла. Не нужно опускать взгляда, чтобы определить кромку заточенного меча. Такую же, по которой, согласно легенде, ходят ангелы-хранители. Только они ходят армиями, а я один, промелькнуло в голове. Ноги послушно соскользнули, завершив и этот шаг.

Шестой – и вместо дороги гостеприимно расстилается широкая радуга. Ноги по щиколотку в приятно теплой, вязкой, но совсем не липкой радуге. Он делает легкий прыжок и пролетает один шаг, осознавая, что за этой легкой передышкой неизбежны трудности.

Седьмой шаг. Лед. Хрусткий, скользкий. Тонкий. Очень тонкий. Нужно держать равновесие. Хотя шаг и быстр, время здесь слишком относительно. Быстрее шагнуть, чтобы избавиться от ощущения хрупкости происходящего.

Но восьмой шаг – и лед не исчезает.

Он проламывается под опорной ногой, и стремительная сила увлекает тело под воду. Холодную, как то и положено воде, покрытой коркой льда. Страха нет. Он никогда не боялся воды. Смерти нет – он уже умер. Не надо закрывать глаза, ни к чему. Лучше еще один шаг.

Девятый шаг встретил его теплом. Тридцать пять, - сообщило ему тело. Знакомый запах. Ненавистный запах. Глубоко въевшаяся неприязнь. Молоко. Теплое, ехидно обволакивающее. Быстрее отсюда. Пусть сказочные герои купаются в молоке. Мне не нужно, - твердил он про себя, всем телом пытаясь прорваться сквозь густое молоко к последнему шагу.

Ощущение жидкости оборвалось так же внезапно, как и появилось. Перед ногами был огонь, то самое снежно-белое пламя. Только теперь, когда перед ним заново прошла вся жизнь, он другими глазами взглянул сквозь полыхающую стену.

Ее горящие глаза. Такие же зеленые, как и в той, далекой, жизни. Ее гибкие руки, чуть протянутые к нему и пальцами почти касающиеся его груди. Выражение ее лица – слегка задумчивое, улыбка – слегка печальная, складки у глаз и губ – слегка зовущие. И огонь между ними. Огонь от ее развернутых рук, огонь от ее глаз, огонь, что вырывается из пределов ее грудной клетки. Огонь, что стелется по полу и соединяется с его огнем – от его рук, его глаз, его груди. Он шагнул в огонь и, взяв ее за запястье, поцеловал ее раскрытую ладонь. И ничего не случилось, потому что прошедшие все десять шагов могут быть прощены за все.

 - Ты не покинул меня, - она положила вторую руку на его плечо.

 - Я обещал тебе, - он осторожно прижал ее к себе.

 - У нас сейчас есть одно желание на двоих, чтобы уйти в следующую жизнь.

 - Я знаю его.

 - Ты настолько прозрачен, что мне можно не угадывать твои мысли.

Она чуть отстранилась и вложила в его ладони свои.

Он снова придвинулся к ней почти вплотную, а она уткнулась лбом в его плечо.

 - Я так и не сказал тебе самого главного.

 - Неужели? – она улыбалась, не отрывая головы от его ключицы.

 - Совершенно серьезно. Будь со мной. Будешь?

 - Буду, - из-за ее лопаток вырвались два огненных потока и окутали их подобно крыльям. Контуры тела смазывались, перетекали вслед за вихрящимися потоками пламени, а он и она срастались воедино.

Во время очередного приступа совиной бессонницы упал взгляд на двух мирно спящих кошек, а после взгляда на кошек мысли вернулись к мужу. Стало назревать множество вопросов, и, как это водится во время приступов совиной бессонницы, вопросов дурацких.

Самым животрепещущим показался вопрос: чем же муж отличается от кошек, а чем кошки от мужа?

Выводов оказалось несколько.

1. Главное и самое ценное отличие мужа от кошки состоит в том, что муж умеет забивать гвозди – свойство, которое для кошки, согласитесь, будет немного странным.
2. Однако если сравнивать их в остальном, можно найти немало сходных свойств:

а) они совершенно одинаково просят жрать, встречая голодными глазами после работы,

б) одинаково пытаются прижаться, чтобы согреть или согреться, и

в) одинаково гадят в доме. Муж – компьютерными дисками и железками, а кошки чем придется.

3. До сих пор меня удивляет такое странное сходство мужа и кошек: и тот, и другие могут оказаться на моем стуле именно в тот момент, когда я собираюсь сесть, предварительно на него не взглянув. Хотя при этом они ведут себя по-разному: кошки, когда на них случайно садишься, верещат и убегают, а муж, наоборот, молчит и почему-то убегать не спешит.
4. Далее: если мужа свернуть калачиком на диване, то по площади он примерно сравняется с двумя развалившимися во всю ширь кошками.
5. Если рассматривать с моей точки зрения, то из этих трех существ умом и сообразительностью отличаются только двое: это муж (что, бесспорно, не может порой не радовать!) и старшая кошка. Младшая же кошка обладает модельной внешностью и не обладает выдающимися умственными данными. Но за красоту и наивность ей можно простить даже такую тупость, как почти скушанный моток бисерной лески. Слава ежам, успела отобрать, а то точно скушала бы.
6. Для восстановления справедливости замечу только, что муж не ходит пешком по моему открытому ноутбуку. И не потому, что у него 46 размер ноги, и даже не потому, что он весит под 80 кг. А потому, что понимает: после попытки убийства моей любимой железки ничего живого не останется в радиусе километра.
7. По ночам можно легко запутаться, где в районе постели находится муж, а где кошки.
8. Мужа еще можно заставить побриться.
9. Муж, в отличие от кошек, не умеет мурлыкать, а если иногда и пытается, то для меня это заканчивается приступом истерического смеха.
10. Мужу никогда не придет в голову пожевать кактус или закусить листочком от хризантемы.
11. Кошка, если что-то не знает, попробует разобраться, что это такое, даже если метод познания эмпирический: понюхать, пожевать, потрогать лапкой. Муж, если что-то не знает, усиленно будет изображать Заратуштру, который знает, но никому ничего не скажет. Например, на вопрос: "ПОЧЕМУ НА МОЕМ НОУТБУКЕ НЕ УВЕЛИЧИВАЕТСЯ ФАЙЛ ПОДКАЧКИ?!" он сначала будет смеяться над тем, какая  я дурочка, не могу сделать такой простой вещи, а потом будет лично долбаться с файлом подкачки на моем ноутбуке несколько часов, пока не удостоверится, что тот и правда не увеличивается.
12. Кошка, в отличие от мужа, сразу замечает малейшее обновление моего гардероба и спешит сразу же забраться на это обновление и обшерстить его. Нет, я не жалуюсь, что муж не шерстит обновления гардероба. Я даже не жалуюсь, что он этого обновления вообще не замечает. Я уже привыкла.
13. И, наверное, самое главное сходство, ставящее под сомнение происхождение человека от обезьяны. Принимая во внимание это сходство, можно подумать, что муж произошел непосредственно от кошки. Им обоим свойственно оставлять после себя знаки, демонстративно иллюстрирующие имитацию бурной деятельности. Короче и по-русски: если кошка оставила в коридоре разбросанные клочки шерстяной нитки, значит, это был честно разодранный на мелкие клочки клубок мохера. А если рядом с компьютером слой немытых тарелок, склад кружек с остатками кофе, раскиданные бумажки от конфет и полузасохшая половинка толстенького бутерброда с сыром – значит, муж опять втихаря админил. Хотя, если картина та же, а бутерброд с сыром совсем засох и тоненький – возможно, это втихаря админила я… поэтому мое происхождение от кошки тоже подлежит обсуждению.

Может быть, у вас, товарищи читающие, есть еще варианты сходств и различий кошек и мужа? Пишите! Интересно будет взглянуть еще чьими-нибудь глазами.)))))

Зочот скромной ленточке моих афигенских френдоф!!!